![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
myworldtЭто мама написала в свой последний год, посвещение "Моему любимому внуку Мишеньке"
В эти дни (ноябрь – декабрь 2006 года) отмечается 65 лет битвы под Москвой. А я ведь помню войну! Когда она началась, мне еще не исполнилось 8 лет.
Я помню начало войны: много-много людей, собралось на 3-ей улице, у старого огромного валуна (вероятно, оставшегося еще от ледникового периода). Толпа была взволнована, а мы, дети, не очень-то понимали, что происходит.
Когда начались налеты немецких самолетов, нас гоняли в «убежище». На самом деле, это была простоглубокая яма, вырытая в земле.
Хорошо помню первую бомбежку (кажется, в июле). Стреляли сильно, в воздухе что-то трещало. Бабушка так разволновалась, что стала мне на сандалии надевать ботиночки. Еще помню, как немцы сбрасывали бомбы на склады с продовольствием, что были недалеко от нас, в пакгаузах Рижской железной дороги. Туда попали зажигательные бомбы, все горело, сплошной стеной стоял огонь, было страшно от этой силищи пламени.
Помню панику, когда немцы были на подступах к Москве. Все бежали по улицам, забегали в магазины, что-то тащили оттуда. Помню мужчину, который нес несколько пар валенок.
Очень голодно было. Это уже позже. Помню котлетки из картофельных очисток – их приносила из какой-то столовой мамина подруга. Помню, каким вкусным был хлебушек! Его давали мало. Мы с мамой и бабушкой делили его на три доли – на утро, обед и вечер. Очень хотелось съесть все сразу, но... что-то сдерживало. Бабушка как-то говорила своим приятельницам: «Какой ребенок! Терпит, а не просит». Думаю, мне-то доставалось больше моей нормы.
Маму заставляли эвакуировать ребенка. В 1941 году мы с бабушкой выехали в Данилово, в Белые Столбы. Летали немецкие самолеты – низко-низко – и сбрасывали листовки. Сыпался такой белый снег из листочков. Потом мы вернулись, хотели уехать к другой бабушке в Мстёру Владимирской области, но раздумали.
Уже перестали прятаться в «бомбоубежище». Спали дома, под столом, постелив что-то на пол. Меня убеждали мама с бабушкой, что это совсем безопасно: «Видишь, стол-то какой крепкий, его ни одна бомба не пробьет!» До сих пор слышу шум ночного воздушного боя. Все сливалось в единый страшный звук, пронизывающий ужас.
Вспомнила еще один эпизод. Во дворике у нас рос подорожник. Бабушка варила из него суп. Однажды я рвала подорожник. Подошел мальчик из соседнего дома, Яшка, – и спрашивает: «Для чего тебе подорожник? У тебя что – нарыв?». Я буркнула: «Да», – и отвернулась. Правду сказать не хотела, он бы меня не понял – его семья не голодала, как наша.
А вот этого случая я очень стыжусь, но... что было, то было! В соседнем доме на крыльце мы играли с девчонками. Одна девочка вынесла для игры... деньги! Я уже не могу объяснить, почему. Одну денежку, кажется, 100 рублей, она уронила и ушла. А я ее подняла и утаила, а потом купила картошку. Созналась бабушке. Она долго молчала, вздыхала, но ругать не стала. Наверное, пожалела меня, голодного ребенка. Может быть, она без меня как-то объяснялась с семьей той девочки. Она видела, что я очень переживаю по этому поводу – но очень хотелось есть!
Голод долго преследовал меня. Боялась на протяжении многих лет не наесться...
Во время войны американцы присылали нам по ленд-лизу продовольствие. Помню банку с вкуснейшей тушенкой. А еще мне достался бордовый свитерок – от той же американской помощи. Теплый, мягкий, ласковый.
Электричества в доме не было. Уроки готовила при коптилке. В баночку с керосином опускался фитилек – и он горел, тускло освещая все вокруг. А еще я любила сидеть у открытой дверцы горящей печки-голландки. Тепло и уютно. Потому-то я, наверное, люблю сидеть у печки на даче.
Дрова выдавали не очень регулярно. Мы с бабушкой ходили с санками за ними в
6-ой проезд Марьиной Рощи. Бабушка была родом из деревни, она ловко пилила, рубила, колола дрова. И вообще легко справлялась с мужскими обязанностями. Я тоже рубила дрова. Однажды ударила по пальцу. Было очень больно. Потом ноготь потемнел и стал крошиться. Шрам под ногтем так и остался на всю жизнь.
Первая военная зима была очень снежной. В нашем дворике были огромные сугробы. Мы с Зоей катались через них на лыжах. Запах снега и сейчас чувствую, когда об этом вспоминаю.
(Зоя слева)
Мама на Новый год как-то достала елочку. Мама работала бухгалтером на фабрике «Детская книга». Ее за хорошую работу наградили елочными игрушками (на фабрике их тоже делали). Елочку ими и украсили! Какая же она была красивая! Я верила тогда в то, что игрушки под елку мне положил Дед Мороз! Мама обставила все это красиво и романтично.
Летом я носила маме на работу обед – кусочек хлеба и огурчик.
Летом бабушка разбила в нашем дворе огородик и сажала там морковку, лук, картошку, огурчики. Это, стало возможным уже к концу войны или даже после нее. Картошка, правда, была водянистой, но такой вкусной!
Папа на фронте не был. Так сложилось, что его, как и других полиграфистов, оставили под Москвой, в Серебряном Бору (тогда это еще не было частью Москвы).
Помню, мы с мамой и бабушкой прощались с отцом – его призвали. Посадили целую группу на машины и повезли к Волоколамску. Оружия не выдали. И еще оказалось, что все в группе – полиграфисты. Везут их – а навстречу вывозят раненых. Впереди идут кровопролитные бои. На одном из перегонов машину останавливают. Сопровождающие ведут с кем-то долгие переговоры. Потом кто-то возмущенно говорит: «Куда вы их? Это же полиграфисты! Давай назад!». И их вернули в Москву.
Оказалось, по всей Москве собрали опытных полиграфистов для того, чтобы они формировали типографии для фронтов и партизанских соединений. Так отец прослужил всю войну и демобилизован был только в 1946 году. Это была вторая его война. В польскую кампанию он также был призван, пешком прошел всю Польшу. Выдали на пятерых одно ружье, но стрелять им не довелось.
С бабушкой мы ходили «отоваривать карточки». Продукты выдавались только по карточкам. Не дай Бог их потерять! Восстановить их было невозможно. Только когда у нас появилась дочка Таня, я в полной степени ощутила, как это страшно, когда нечем накормить ребенка... то есть материнские чувства я тогда до конца поняла...
Чтобы карточки «отоварить», надо было выстоять огромную очередь. Однажды выдали макароны – такие широкие, белые, поджаристые. По дороге домой бабушка дала мне горсть этих макарон. Я их грызла – и это было гораздо вкуснее сегодняшнего пирожного.
За время войны, когда было очень мало еды, позабылся вкус многих продуктов. А один вкус меня преследовал, но что это было, я забыла... Только после войны, когда китайцы привезли нам арахис, я вспомнила вкус этого орешка.
После войны стали продавать квас (послевоенные годы тоже были голодными). Бабушка варила на нем кисель, который казался очень вкусным.
А еще я часто возвращаюсь к мысли, что если бы немцы взяли Москву, они бы ее затопили. Так тогда говорилось. А мы ведь оставались в Москве. Но в то время об этом не знали...
Как мы, дети, жили? Нам не было так тяжело, как взрослым – дети есть дети... Мы играли, катались на санках. У нас рядом стояла военная часть, и мы каждого проходящего военного просили: «Дяденька, прокати!» И они послушно тянули за веревочку санки, вероятно вспоминая своих оставшихся в тылу детей.
В школу мы пошли не в 1941-м, а позже, в 1942 году, так как все школы у нас в округе были отданы под госпитали. Так что в школы мы пошли в 9 лет (хотя обычно раньше в школу принимали с 8 лет).
Поскольку в школах около нас были госпитали, мы ходили во 2 классе в школу, что против церкви «Нечаянной радости» – это теперь примерно против нынешнего «Рамстора». Мы с удовольствием ходили по госпиталям: пели песенки раненым, читали стихи. Нас они очень хорошо встречали. Помню, мы старательно шили кисеты для табака, туда вкладывали записочки бойцу, и все это посылалось на фронт. Дети делали все это с большим старанием и любовью.
Я уже говорила, что мы очень много читали. Да, это было так! Мы собирались на втором этаже в одном из соседних домов (звался он, кажется, «Петуховка» – по имени прежнего владельца). И каждый пересказывал прочитанное. Почему-то ясно запомнилась книга «Голова профессора Доуэля». Видимо, кто-то из девчонок хорошо пересказал...
Я бегала к маме на фабрику «Детская книга». У мамы под началом в бухгалтерии работали молодые девчонки. Они меня обступали, галдели – лишь бы передохнуть от работы. Одна девушка мне предложила книжку, издававшуюся на фабрике (из брака). А у меня такая уже была – я об этом ей сказала. Она огорчилась. Мне потом сказали: «Ну, не говорила бы, что у тебя такая есть – отдала бы Зое или еще кому». Но врать я не могла. Бабушка, чтобы проверить, лукавлю ли я или говорю правду, всегда просила: «А ну-ка положи руку на сердце – и говори».
Почему-то я еще не упомянула о наших мальчишках. А они ведь тоже были. Но в том возрасте, что находились мы, мальчишки для нас как бы не существовали. Хотя играли мы вместе. Дворовая жизнь и дворовые игры были частью нашей жизни. Игры были коллективные: «Кольцо, кольцо, ко мне», например. Все участвовали – и девочки, и мальчики. Это летом. Зимой же играли в снежки и катались с ледяной горки. Горки строили сами (с помощью старших). Во время войны морозы стояли сильные. Горка из снега, залитая водой, стояла как каменная. Катались с нее до упаду. Бредешь домой вся мокрая, сосульки с тебя свисают и звенят. Но бабушка не очень-то ругала.
Вдруг в ушах зазвучала сирена. Это в первые месяцы войны, когда были немецкие воздушные налеты, так оповещали население об опасности. «Тревога!» – кричали люди и бежали прятаться. Как будто можно было в нашей Марьиной Роще надежно укрыться от бомбы! И еще стоят в глазах окна, все как одно заклеенные крест-накрест бумажными лентами, чтобы при близком разрыве бомбы они не разбились. Ведь стекол тогда достать было невозможно. Вот и замерзали бы потом.
Помню, как закончилась война. Мы утром спали в своем домике (время-то 5 утра!). Вдруг стук в окна и двери: «Вставайте, вставайте, чего спите! Ведь война окончилась!» – это кричали соседи по улице. А вечером мы с Зоей пошли на площадь у Марьинского мосторга. Там огромная толпа. Все радуются, а военных подбрасывают в воздух. Такое счастье мы ощутили!
Но и печаль была большая. Почти в каждой семье кто-то погиб на фронте. У Зои пропал без вести в первые дни войны отец. На Курской дуге погиб мамин брат Иван Сергеевич Суриков. Я рада, что удалось опубликовать в «Огоньке» три его сохранившиеся письма. Это как памятник ему...
Так что война по всем прокатилась. И мое не очень крепкое здоровье корнями оттуда (да разве только мое!).
Скоро наступит 2007 год. Начнется предновогодняя суета – все примутся готовить подарки, наряжать елки. Где-то в коробке с елочными украшениями лежат старые-престарые елочные игрушки из ваты (однако, искусно раскрашенные) – разные зверушки, которые хранят, я надеюсь, тепло рук маленькой беленькой тоненькой девочки, которая искренне верила, что в канун Нового 1943 года их принес сквозь снега и метели Дедушка Мороз... А этой девочкой, конечно же, была я...
В эти дни (ноябрь – декабрь 2006 года) отмечается 65 лет битвы под Москвой. А я ведь помню войну! Когда она началась, мне еще не исполнилось 8 лет.
Я помню начало войны: много-много людей, собралось на 3-ей улице, у старого огромного валуна (вероятно, оставшегося еще от ледникового периода). Толпа была взволнована, а мы, дети, не очень-то понимали, что происходит.
Когда начались налеты немецких самолетов, нас гоняли в «убежище». На самом деле, это была простоглубокая яма, вырытая в земле.
Хорошо помню первую бомбежку (кажется, в июле). Стреляли сильно, в воздухе что-то трещало. Бабушка так разволновалась, что стала мне на сандалии надевать ботиночки. Еще помню, как немцы сбрасывали бомбы на склады с продовольствием, что были недалеко от нас, в пакгаузах Рижской железной дороги. Туда попали зажигательные бомбы, все горело, сплошной стеной стоял огонь, было страшно от этой силищи пламени.
Помню панику, когда немцы были на подступах к Москве. Все бежали по улицам, забегали в магазины, что-то тащили оттуда. Помню мужчину, который нес несколько пар валенок.
Очень голодно было. Это уже позже. Помню котлетки из картофельных очисток – их приносила из какой-то столовой мамина подруга. Помню, каким вкусным был хлебушек! Его давали мало. Мы с мамой и бабушкой делили его на три доли – на утро, обед и вечер. Очень хотелось съесть все сразу, но... что-то сдерживало. Бабушка как-то говорила своим приятельницам: «Какой ребенок! Терпит, а не просит». Думаю, мне-то доставалось больше моей нормы.
Маму заставляли эвакуировать ребенка. В 1941 году мы с бабушкой выехали в Данилово, в Белые Столбы. Летали немецкие самолеты – низко-низко – и сбрасывали листовки. Сыпался такой белый снег из листочков. Потом мы вернулись, хотели уехать к другой бабушке в Мстёру Владимирской области, но раздумали.
Уже перестали прятаться в «бомбоубежище». Спали дома, под столом, постелив что-то на пол. Меня убеждали мама с бабушкой, что это совсем безопасно: «Видишь, стол-то какой крепкий, его ни одна бомба не пробьет!» До сих пор слышу шум ночного воздушного боя. Все сливалось в единый страшный звук, пронизывающий ужас.
Вспомнила еще один эпизод. Во дворике у нас рос подорожник. Бабушка варила из него суп. Однажды я рвала подорожник. Подошел мальчик из соседнего дома, Яшка, – и спрашивает: «Для чего тебе подорожник? У тебя что – нарыв?». Я буркнула: «Да», – и отвернулась. Правду сказать не хотела, он бы меня не понял – его семья не голодала, как наша.
А вот этого случая я очень стыжусь, но... что было, то было! В соседнем доме на крыльце мы играли с девчонками. Одна девочка вынесла для игры... деньги! Я уже не могу объяснить, почему. Одну денежку, кажется, 100 рублей, она уронила и ушла. А я ее подняла и утаила, а потом купила картошку. Созналась бабушке. Она долго молчала, вздыхала, но ругать не стала. Наверное, пожалела меня, голодного ребенка. Может быть, она без меня как-то объяснялась с семьей той девочки. Она видела, что я очень переживаю по этому поводу – но очень хотелось есть!
Голод долго преследовал меня. Боялась на протяжении многих лет не наесться...
Во время войны американцы присылали нам по ленд-лизу продовольствие. Помню банку с вкуснейшей тушенкой. А еще мне достался бордовый свитерок – от той же американской помощи. Теплый, мягкий, ласковый.
Электричества в доме не было. Уроки готовила при коптилке. В баночку с керосином опускался фитилек – и он горел, тускло освещая все вокруг. А еще я любила сидеть у открытой дверцы горящей печки-голландки. Тепло и уютно. Потому-то я, наверное, люблю сидеть у печки на даче.
Дрова выдавали не очень регулярно. Мы с бабушкой ходили с санками за ними в
6-ой проезд Марьиной Рощи. Бабушка была родом из деревни, она ловко пилила, рубила, колола дрова. И вообще легко справлялась с мужскими обязанностями. Я тоже рубила дрова. Однажды ударила по пальцу. Было очень больно. Потом ноготь потемнел и стал крошиться. Шрам под ногтем так и остался на всю жизнь.
Первая военная зима была очень снежной. В нашем дворике были огромные сугробы. Мы с Зоей катались через них на лыжах. Запах снега и сейчас чувствую, когда об этом вспоминаю.
(Зоя слева)
Мама на Новый год как-то достала елочку. Мама работала бухгалтером на фабрике «Детская книга». Ее за хорошую работу наградили елочными игрушками (на фабрике их тоже делали). Елочку ими и украсили! Какая же она была красивая! Я верила тогда в то, что игрушки под елку мне положил Дед Мороз! Мама обставила все это красиво и романтично.
Летом я носила маме на работу обед – кусочек хлеба и огурчик.
Летом бабушка разбила в нашем дворе огородик и сажала там морковку, лук, картошку, огурчики. Это, стало возможным уже к концу войны или даже после нее. Картошка, правда, была водянистой, но такой вкусной!
Папа на фронте не был. Так сложилось, что его, как и других полиграфистов, оставили под Москвой, в Серебряном Бору (тогда это еще не было частью Москвы).
Помню, мы с мамой и бабушкой прощались с отцом – его призвали. Посадили целую группу на машины и повезли к Волоколамску. Оружия не выдали. И еще оказалось, что все в группе – полиграфисты. Везут их – а навстречу вывозят раненых. Впереди идут кровопролитные бои. На одном из перегонов машину останавливают. Сопровождающие ведут с кем-то долгие переговоры. Потом кто-то возмущенно говорит: «Куда вы их? Это же полиграфисты! Давай назад!». И их вернули в Москву.
Оказалось, по всей Москве собрали опытных полиграфистов для того, чтобы они формировали типографии для фронтов и партизанских соединений. Так отец прослужил всю войну и демобилизован был только в 1946 году. Это была вторая его война. В польскую кампанию он также был призван, пешком прошел всю Польшу. Выдали на пятерых одно ружье, но стрелять им не довелось.
С бабушкой мы ходили «отоваривать карточки». Продукты выдавались только по карточкам. Не дай Бог их потерять! Восстановить их было невозможно. Только когда у нас появилась дочка Таня, я в полной степени ощутила, как это страшно, когда нечем накормить ребенка... то есть материнские чувства я тогда до конца поняла...
Чтобы карточки «отоварить», надо было выстоять огромную очередь. Однажды выдали макароны – такие широкие, белые, поджаристые. По дороге домой бабушка дала мне горсть этих макарон. Я их грызла – и это было гораздо вкуснее сегодняшнего пирожного.
За время войны, когда было очень мало еды, позабылся вкус многих продуктов. А один вкус меня преследовал, но что это было, я забыла... Только после войны, когда китайцы привезли нам арахис, я вспомнила вкус этого орешка.
После войны стали продавать квас (послевоенные годы тоже были голодными). Бабушка варила на нем кисель, который казался очень вкусным.
А еще я часто возвращаюсь к мысли, что если бы немцы взяли Москву, они бы ее затопили. Так тогда говорилось. А мы ведь оставались в Москве. Но в то время об этом не знали...
Как мы, дети, жили? Нам не было так тяжело, как взрослым – дети есть дети... Мы играли, катались на санках. У нас рядом стояла военная часть, и мы каждого проходящего военного просили: «Дяденька, прокати!» И они послушно тянули за веревочку санки, вероятно вспоминая своих оставшихся в тылу детей.
В школу мы пошли не в 1941-м, а позже, в 1942 году, так как все школы у нас в округе были отданы под госпитали. Так что в школы мы пошли в 9 лет (хотя обычно раньше в школу принимали с 8 лет).
Поскольку в школах около нас были госпитали, мы ходили во 2 классе в школу, что против церкви «Нечаянной радости» – это теперь примерно против нынешнего «Рамстора». Мы с удовольствием ходили по госпиталям: пели песенки раненым, читали стихи. Нас они очень хорошо встречали. Помню, мы старательно шили кисеты для табака, туда вкладывали записочки бойцу, и все это посылалось на фронт. Дети делали все это с большим старанием и любовью.
Я уже говорила, что мы очень много читали. Да, это было так! Мы собирались на втором этаже в одном из соседних домов (звался он, кажется, «Петуховка» – по имени прежнего владельца). И каждый пересказывал прочитанное. Почему-то ясно запомнилась книга «Голова профессора Доуэля». Видимо, кто-то из девчонок хорошо пересказал...
Я бегала к маме на фабрику «Детская книга». У мамы под началом в бухгалтерии работали молодые девчонки. Они меня обступали, галдели – лишь бы передохнуть от работы. Одна девушка мне предложила книжку, издававшуюся на фабрике (из брака). А у меня такая уже была – я об этом ей сказала. Она огорчилась. Мне потом сказали: «Ну, не говорила бы, что у тебя такая есть – отдала бы Зое или еще кому». Но врать я не могла. Бабушка, чтобы проверить, лукавлю ли я или говорю правду, всегда просила: «А ну-ка положи руку на сердце – и говори».
Почему-то я еще не упомянула о наших мальчишках. А они ведь тоже были. Но в том возрасте, что находились мы, мальчишки для нас как бы не существовали. Хотя играли мы вместе. Дворовая жизнь и дворовые игры были частью нашей жизни. Игры были коллективные: «Кольцо, кольцо, ко мне», например. Все участвовали – и девочки, и мальчики. Это летом. Зимой же играли в снежки и катались с ледяной горки. Горки строили сами (с помощью старших). Во время войны морозы стояли сильные. Горка из снега, залитая водой, стояла как каменная. Катались с нее до упаду. Бредешь домой вся мокрая, сосульки с тебя свисают и звенят. Но бабушка не очень-то ругала.
Вдруг в ушах зазвучала сирена. Это в первые месяцы войны, когда были немецкие воздушные налеты, так оповещали население об опасности. «Тревога!» – кричали люди и бежали прятаться. Как будто можно было в нашей Марьиной Роще надежно укрыться от бомбы! И еще стоят в глазах окна, все как одно заклеенные крест-накрест бумажными лентами, чтобы при близком разрыве бомбы они не разбились. Ведь стекол тогда достать было невозможно. Вот и замерзали бы потом.
Помню, как закончилась война. Мы утром спали в своем домике (время-то 5 утра!). Вдруг стук в окна и двери: «Вставайте, вставайте, чего спите! Ведь война окончилась!» – это кричали соседи по улице. А вечером мы с Зоей пошли на площадь у Марьинского мосторга. Там огромная толпа. Все радуются, а военных подбрасывают в воздух. Такое счастье мы ощутили!
Но и печаль была большая. Почти в каждой семье кто-то погиб на фронте. У Зои пропал без вести в первые дни войны отец. На Курской дуге погиб мамин брат Иван Сергеевич Суриков. Я рада, что удалось опубликовать в «Огоньке» три его сохранившиеся письма. Это как памятник ему...
Так что война по всем прокатилась. И мое не очень крепкое здоровье корнями оттуда (да разве только мое!).
Скоро наступит 2007 год. Начнется предновогодняя суета – все примутся готовить подарки, наряжать елки. Где-то в коробке с елочными украшениями лежат старые-престарые елочные игрушки из ваты (однако, искусно раскрашенные) – разные зверушки, которые хранят, я надеюсь, тепло рук маленькой беленькой тоненькой девочки, которая искренне верила, что в канун Нового 1943 года их принес сквозь снега и метели Дедушка Мороз... А этой девочкой, конечно же, была я...
